Неточные совпадения
— Mon cher, — отвечал я ему, стараясь подделаться под его
тон: — je meprise les femmes pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule. [Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе
жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой (фр.).]
— Прошу вас, — продолжал я тем же
тоном, — прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтоб равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете
жизнью.
Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера
жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой, затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой искрой в глазах, которая
тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается до сердца, с мягким и свежим голосом, который звучит как металлическая струна.
Потом он взглянет на окружающее его, вкусит временных благ и успокоится, задумчиво глядя, как тихо и покойно
утопает в пожаре зари вечернее солнце, наконец решит, что
жизнь его не только сложилась, но и создана, даже предназначена была так просто, немудрено, чтоб выразить возможность идеально покойной стороны человеческого бытия.
Он с боязнью задумывался, достанет ли у ней воли и сил… и торопливо помогал ей покорять себе скорее
жизнь, выработать запас мужества на битву с
жизнью, — теперь именно, пока они оба молоды и сильны, пока
жизнь щадила их или удары ее не казались тяжелы, пока горе
тонуло в любви.
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за
жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись как огня увлечения страстей; и как в другом месте тело у людей быстро сгорало от волканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи
утопала в мягком теле.
«Что ж это такое? — печально думал Обломов, — ни продолжительного шепота, ни таинственного уговора слить обе
жизни в одну! Все как-то иначе, по-другому. Какая странная эта Ольга! Она не останавливается на одном месте, не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто у ней вовсе нет мечты, нет потребности
утонуть в раздумье! Сейчас и поезжай в палату, на квартиру — точно Андрей! Что это все они как будто сговорились торопиться жить!»
Когда Левин опять подбежал к Кити, лицо ее уже было не строго, глаза смотрели так же правдиво и ласково, но Левину показалось, что в ласковости ее был особенный, умышленно-спокойный
тон. И ему стало грустно. Поговорив о своей старой гувернантке, о ее странностях, она спросила его о его
жизни.
—
Тон и смысл городской, культурной
жизни, окраску ее давала та часть философски мощной интеллигенции, которая ‹шла› по пути, указанному Герценом, Белинским и другими, чьи громкие имена известны вам.
Рассказывала она почти то же, что и ее племянник.
Тон ее рассказов Самгин определил как
тон человека, который, побывав в чужой стране, оценивает
жизнь иностранцев тоже с высоты какой-то голубятни.
Писатель начал рассказывать о
жизни интеллигенции
тоном человека, который опасается, что его могут в чем-то обвинить. Он смущенно улыбался, разводил руками, называл полузнакомые Климу фамилии друзей своих и сокрушенно добавлял...
— Я считаю, что самое страшное в
жизни — ложь! — сказал Клим Самгин непреклонным
тоном.
Жизнь становилась все более щедрой событиями, каждый день чувствовался кануном новой драмы.
Тон либеральных газет звучал ворчливей, смелее, споры — ожесточенней, деятельность политических партий — лихорадочнее, и все чаще Самгин слышал слова...
Клим был уверен, что он не один раз убеждался: «не было мальчика», и это внушало ему надежду, что все, враждебное ему, захлебнется словами,
утонет в них, как Борис Варавка в реке, а поток
жизни неуклонно потечет в старом, глубоко прорытом русле.
Вслушиваясь в беседы взрослых о мужьях, женах, о семейной
жизни, Клим подмечал в
тоне этих бесед что-то неясное, иногда виноватое, часто — насмешливое, как будто говорилось о печальных ошибках, о том, чего не следовало делать. И, глядя на мать, он спрашивал себя: будет ли и она говорить так же?
Ошеломленный убийством министра как фактом, который неизбежно осложнит, спутает
жизнь, Самгин еще не решил, как ему нужно говорить об этом факте с Лютовым, который бесил его неестественным, почти циничным оживлением и странным, упрекающим
тоном.
«Безбедов говорит с высоты своей голубятни,
тоном человека, который принужден говорить о пустяках, не интересных для него. Тысячи людей портят себе
жизнь и карьеру на этих вопросах, а он, болван…»
Самгин начал рассказывать о беженцах-евреях и, полагаясь на свое не очень богатое воображение, об условиях их
жизни в холодных дачах, с детями, стариками, без хлеба. Вспомнил старика с красными глазами, дряхлого старика, который молча пытался и не мог поднять бессильную руку свою. Он тотчас же заметил, что его перестают слушать, это принудило его повысить
тон речи, но через минуту-две человек с волосами дьякона, гулко крякнув, заявил...
Знатная дама, чье лицо и фигура, казалось, могли отвечать лишь ледяным молчанием огненным голосам
жизни, чья тонкая красота скорее отталкивала, чем привлекала, так как в ней чувствовалось надменное усилие воли, лишенное женственного притяжения, — эта Лилиан Грэй, оставаясь наедине с мальчиком, делалась простой мамой, говорившей любящим, кротким
тоном те самые сердечные пустяки, какие не передашь на бумаге, — их сила в чувстве, не в самих них.
— В обыкновенных случаях
жизни, — проговорил он тем самодовольно-доктринерским
тоном, с которым спорил некогда с Григорием Васильевичем о вере и дразнил его, стоя за столом Федора Павловича, — в обыкновенных случаях
жизни мордасы ноне действительно запрещены по закону, и все перестали бить-с, ну, а в отличительных случаях
жизни, так не то что у нас, а и на всем свете, будь хоша бы самая полная французская республика, все одно продолжают бить, как и при Адаме и Еве-с, да и никогда того не перестанут-с, а вы и в отличительном случае тогда не посмели-с.
Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор, но мало-помалу с обеднением после веселой
жизни в молодости и недавней отмены крепостного права обратившийся вроде как бы в приживальщика хорошего
тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и ввиду того, что все же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно, на скромное место.
Германская машина, как бы выброшенная из недр германского духа, идет впереди, она задавала
тон в
жизни мирной, а теперь задает
тон в войне.
На каждый взгляд, на каждый вопрос, обращенный к ней, лицо ее вспыхивало и отвечало неуловимой, нервной игрой ощущений, нежных
тонов, оттенков чутких мыслей — всего, объяснившегося ей в эту неделю смысла новой, полной
жизни.
Он на каждом шагу становился в разлад с ними, но пока не страдал еще от этого разлада, а снисходительно улыбался, поддавался кротости, простоте этой
жизни, как, ложась спать, поддался деспотизму бабушки и
утонул в мягких подушках.
— Ах, вы барышня! девочка! На какой еще азбуке сидите вы: на манерах да на
тоне! Как медленно развиваетесь вы в женщину! Перед вами свобода,
жизнь, любовь, счастье — а вы разбираете
тон, манеры! Где же человек, где женщина в вас!.. Какая тут «правда»!
Но в этой тишине отсутствовала беспечность. Как на природу внешнюю, так и на людей легла будто осень. Все были задумчивы, сосредоточенны, молчаливы, от всех отдавало холодом, слетели и с людей, как листья с деревьев, улыбки, смех, радости. Мучительные скорби миновали, но колорит и
тоны прежней
жизни изменились.
И целые века проходят, целые поколения идут,
утопая в омуте нравственного и физического разврата, — и никто, ничто не останавливает этого мутного потока слепо распутной
жизни!
Она может окрасить всю мою бесцветную
жизнь в такие кроткие и нежные
тоны…
Я — не тетушка, не папа, не предок ваш, не муж: никто из них не знал
жизни: все они на ходулях, все замкнулись в кружок старых, скудных понятий, условного воспитания, так называемого
тона, и нищенски пробавляются ими.
Еще хорошо, что Катя так равнодушно перенесла, что я погубил ее состояние, оно и при моей-то
жизни было больше ее, чем мое: у ее матери был капитал, у меня мало; конечно, я из каждого рубля сделал было двадцать, значит, оно, с другой стороны, было больше от моего труда, чем по наследству; и много же я трудился! и уменье какое нужно было, — старик долго рассуждал в этом самохвальном
тоне, — потом и кровью, а главное, умом было нажито, — заключил он и повторил в заключение предисловие, что такой удар тяжело перенести и что если б еще да Катя этим убивалась, то он бы, кажется, с ума сошел, но что Катя не только сама не жалеет, а еще и его, старика, поддерживает.
В XII книге «Метафизики» (гл. VII), давая определение Божества как мышления,
жизни, вечности, полноты и совершенства, Аристотель продолжает уже в
тонах «апофатического» богословия: «Ясно, что существует вечная, неподвижная, отдельно от чувственного и самостоятельно существующая сущность (ουσία).
Общие вопросы, гражданская экзальтация — спасали нас; и не только они, но сильно развитой научный и художественный интерес. Они, как зажженная бумага, выжигали сальные пятна. У меня сохранилось несколько писем Огарева того времени; о тогдашнем грундтоне [основном
тоне (от нем. Grundton).] нашей
жизни можно легко по ним судить. В 1833 году, июня 7, Огарев, например, мне пишет...
… А не странно ли подумать, что, умей Зонненберг плавать или
утони он тогда в Москве-реке, вытащи его не уральский казак, а какой-нибудь апшеронский пехотинец, я бы и не встретился с Ником или позже, иначе, не в той комнатке нашего старого дома, где мы, тайком куря сигарки, заступали так далеко друг другу в
жизнь и черпали друг в друге силу.
Наконец, дошел черед и до «Письма». Со второй, третьей страницы меня остановил печально-серьезный
тон: от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие;
жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда… читаю далее, — «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце.
Я сначала жил в Вятке не один. Странное и комическое лицо, которое время от времени является на всех перепутьях моей
жизни, при всех важных событиях ее, — лицо, которое
тонет для того, чтоб меня познакомить с Огаревым, и машет фуляром с русской земли, когда я переезжаю таурогенскую границу, словом К. И. Зонненберг жил со мною в Вятке; я забыл об этом, рассказывая мою ссылку.
Они описывают здешнюю печальную
жизнь, бедность и горе, просят мужей о расторжении брака и проч., но таким
тоном, как будто описывают вчерашнюю попойку: «Ну, вот наконец пишу я вам письмишко…
Оба они кончили
жизнь не совсем обыкновенно:
утонули в Неве, через которую торопились перейти в то самое время, когда разводили мост.
Деятельность Зауральского коммерческого банка отзывалась не только на экономической стороне
жизни Заполья, а давала
тон всему общественному строю.
Дети в нашей семье (впрочем, тут я разумею, по преимуществу, матушку, которая давала
тон всему семейству) разделялись на две категории: на любимых и постылых, и так как высшее счастие
жизни полагалось в еде, то и преимущества любимых над постылыми проявлялись главным образом за обедом.
Добро тому, кто добудет чудные зелья: с перелетом всю
жизнь будет счастлив, с зашитым в ладанку корешком ревеньки не
утонет, с архилином не бойся ни злого человека, ни злого духа, сок тирличá отвратит гнев сильных людей и возведет обладателя своего на верх богатства, почестей и славы; перед спрыг-травой замки и запоры падают, а чудный цвет папоротника принесет счастье, довольство и здоровье, сокрытые клады откроет, власть над духами даст.
Вормс — первый любовник, который брал темпераментом, умной, нервной игрой, — в
жизни не был занимателен и держался слишком серьезного
тона. Но он, не в пример своим товарищам, один выучился читать и писать по-русски. И он доразвил свое дарование в Петербурге, и сразу в Париже попал в сосьетеры"Французской комедии".
Я бы его сравнил с В.В.Самойловым. И по судьбе, по
тону, по разносторонней талантливости, и, кажется, во чисто актерским свойствам и характеру
жизни, они — одного поля; только у Самойлова даровитость была выше сортом.
Будь у него другой
тон, конечно, молодой его собрат (мне стукнуло тогда 32 года) нашел бы сейчас же возможность и повод поговорить «по душе» о всем том, что ему самому и русская, и заграничная
жизнь уже показала за целых семь-восемь лет с выступления его на писательское поприще.
Когда была издана его переписка после его смерти, то в ней нашлись фразы, в которых он довольно злобно"прохаживался"на мой счет… Это не мешало ему в разные моменты своей заграничной
жизни обращаться ко мне с письмами в весьма любезном и даже прямо лестном для меня
тоне.
Все это я говорю затем, чтобы показать необходимость объективнее относиться к тогдашней
жизни. С 60-х годов выработался один как бы обязательный
тон, когда говорят о николаевском времени, об эпохе крепостного права. Но ведь если так прямолинейно освещать минувшие периоды культурного развития, то всю греко-римскую цивилизацию надо похерить потому только, что она держалась за рабство.
И то, что он говорил тут об опасности такого критического момента в
жизни одинокого мужчины, было не только очень остроумно и метко, но и в прекрасном, искреннем
тоне.
Старуха — жена однодворца в игре Талановой вышла посуше, чем у Линской; но зато — по бытовому
тону и говору — настоящий тип из тогдашней деревенской
жизни.
Кавалерова и тогда уже считалась старухой не на одной сцене, а и в
жизни; по виду и
тону в своих бытовых ролях свах и тому подобного люда напоминала наших дворовых и мещанок, какие хаживали к нашей дворне.
Тон у ней был удивительно правдивый и типичный. Тактеперь уже разучаются играть комические лица. Пропала наивность, непосредственность; гораздо больше подделки и условности, которые мешают художественной цельности лица.
На сцене французская женщина могла казаться мне привлекательной своим изяществом,
тоном, дикцией, умом, но в
жизни я очень скоро распознал в ней многое, что совсем не привлекало к ней моего мужского чувства.
С первых ее слов, когда она начала репетировать (а играла она в полную игру), ее задушевный голос и какая-то прозрачная искренность
тона показали мне, как она подходит к лицу героини драмы и какая вообще эта натура для исполнения не условной театральной «ingenue», а настоящей девической «наивности», то есть чистоты и правды той юной души, которая окажется способной проявить и всю гамму тяжелых переживаний, всю трепетность тех нравственных запросов, какие трагически доводят ее до ухода из
жизни.